Старик. Глава 6, Глава 7, Глава 8

 

Глава 6. Николай Покровский

 

26 июня 1941 года в 19.00 со станции Руденск отошел последний эшелон с семьями служащих железной дороги и партийно-советских работников. В восемь часов вечера первый секретарь райкома Николай Покровский отправил на восток на трех машинах с милицейской охраной партийные документы, ценности госбанка и сберкассы. В 4 часа утра 27 июня он и сам выехал в Могилев. Правда, вскоре секретарь Могилевского обкома Макаров заявил ему, что эвакуация была преждевременной и отправил Покровского обратно для организации сопротивления врагу – в том случае, если его район все же будет оккупирован.

Наступавшие немецкие части, как вскоре стало ему известно, опередили Покровского и 1 июля заняли райцентр. Переодевшись в гражданское платье, зарыв партийные документы на кладбище деревни Ганутка Червенского района, с одним паспортом, он двинулся по Могилевскому шоссе к Руденску.

Организация партийного подполья в сложившейся обстановке не представлялась возможной, так как в районе почти не осталось коммунистов. В этих условиях Покровский принял решение привлекать в подпольные группы большее количество беспартийных и окруженцев. Позднее он планировал вывести их в лес и сформировать из них партизанский отряд[1].

Довольно быстро ему удалось создать на территории Руденского района несколько таких групп и даже провести до середины осени их силами несколько мелких диверсий (дважды рвали телефонную связь, из засады обстреляли немецкую автомашину). 1 октября 1941 года Николай Покровский вывел часть своих людей (9 человек из деревни Слободка) на остров, расположенный посреди болота около деревни Пиличи на границе Руденского и Узденского районов.

На следующий день из Озерич и других деревень к Покровскому присоединилось еще несколько групп и к 3 октября под его началом насчитывалось уже около двадцати человек[2]. С этого момента, в сущности, и начинается история партизанского отряда «Белорусь» (это название он получит в середине 1942 года). Организационная структура отряда на первых порах имела предельно простой характер. Во главе стоял штаб в составе командира (сам Покровский), его заместителя и начальника штаба. Личный состав был сведен в 4 группы – по деревням, из которых прибыли люди[3]. Позднее такие группы, естественно, были разбавлены уроженцами других деревень и оставшимися в немецком тылу бойцами Красной Армии и, таким образом, были преобразованы во взводы, а затем – в роты.

4 октября Покровский разыскал в окрестностях своего лагеря еще один небольшой отряд под командованием младшего лейтенанта госбезопасности Сергеева (отряд «Лихого»). На состоявшейся вскоре встрече командного состава отрядов было принято решение действовать в контакте друг с другом, сохраняя при этом самостоятельность[4]. 

Незадолго до этих событий, в конце сентября месяца в Руденском районе поселились два довольно необычных для этих мест человека. Это были прибывшие из Минска военнослужащие РККА в довольно больших чинах: полковник Владимир Ничипорович и батальонный комиссар Борис Бывалый. У старосты деревни Вороничи они сумели получить справки о постановке их на учет в качестве лиц, работающих в местной сельскохозяйственной артели имени 10-летия БССР. До обоснования в Вороничах оба они некоторое время скрывались в Минске, куда попали почти одновременно вследствие следующих обстоятельств.

Полковник Владимир Ничипорович до войны командовал 208-й механизированной дивизией, которая в июне 1941 года стояла в Белостокской области. Войну дивизия встретила в процессе перевооружения, поэтому отражать первые атаки немцев пришлось в качестве стрелкового подразделения – главным образом ручными гранатами и ружейно-пулеметным огнем. Отступая на восток, части дивизии в течение трех суток держали оборону на рубеже рек Наревка — Свислочь под Волковыском. В ночь на 2 июля, находясь в арьергарде отходящих частей дивизии, Ничипорович попал в окружение. Во главе полка, насчитывавшего к тому времени всего около четырехсот человек, он стал отходить к Минску, однако город к этому времени был уже занят немцами. Последний бой остатки 208-й дивизии (60 человек) дали немцам неподалеку от Фаниполя, где и были окончательно рассеяны. Владимир Ничипорович остался в Минске на нелегальном положении[5].

Как следует из послевоенных воспоминаний Павла Деева, одного из участников тех событий, в Минск полковник Ничипорович пришел потому, что до войны некоторое время служил здесь, хорошо знал город и имел в нем много знакомых. Тут жила его теща Прасковья Антоновна Будзилович. Она, вероятно, выправила Ничипоровичу документы на имя Будзиловича Владимира Семёновича (по крайней мере в Вороничах он был приписан к колхозу под этой фамилией[6]; Бывалый жил в деревне под своим настоящим именем[7]). Прасковья Будзилович находилась в родственных связях с семьей Вороновых (отец и сын, в будущем активные участники подполья), работавших в типографии. Вороновы в свою очередь, были знакомы с семьей Омельянюков. Такие родственные и дружеские связи позволили Ничипоровичу войти в круг общения с активными участниками минского подполья[8].

Белорусский историк Яков Савельевич Павлов в статье, посвященной судьбе полковника Ничипоровича, ссылаясь на сообщение Ничипоровича военному Совету Западного фронта от 2 июля 1942 г., упоминает о его намерении готовить освобождение Минска силами скрывавшихся в городе военных[9] – возможно, таким образом Ничипорович трактовал цели и задачи Военного совета Ивана Рогова, членом которого он состоял. Скорого подхода Красной Армии, однако, не произошло и подпольная организация действовавших в Минске военных (ВСПД) перешла к партизанским методам борьбы.

Борис Бывалый в Красную Армию вступил добровольно в 13 лет (в марте 1919 года он был зачислен в автобронеотряд ВЧК Южного фронта, затем, с 1922 по 1925 служил политбойцом в 25 Чапаевской дивизии). В 1929 году в составе группы добровольцев в средней Азии участвовал в подавлении националистического движения (борьба с «басмачами»). На службу вернулся в 1932 году, продвигался по политической линии, к началу войны имел звание батальонного комиссара и должность комиссара 724 противотанкового истребительного полка в 10-й армии, дислоцировавшейся в Белостокском выступе. 27 июня 1941 года под Волковысском был ранен (касательно в ногу, затем его переехала «полуторка»). Отлежавшись четверо суток на белорусском хуторе, добрался до Столбцов и, смешавшись с беженцами, 15 июля поездом прибыл в Минск. Получить медицинскую помощь он не мог, поскольку ему отказали все больницы – они обслуживали только раненых и больных военнопленных, а он себя военнослужащим не называл, так как был комиссаром и евреем. Спасли Бывалого две женщины (позднее активные участницы подполья Эмилия Цитович и Софья Гордей), которые приютили его в своем жилище и помогли получить в Минской городской управе временное удостоверение на проживание в городе[10]. (Население оккупированного Минска, не имевшее паспортов, могло получить их «… [по поручительству] 2 – 3 человек, знавших получателя в лицо – выдавался паспорт с красной полоской, являющийся временным 6–месячным удостоверением»[11]). За Бывалого поручились обе его спасительницы, и он получил такой документ.

После этого он мог сравнительно беспрепятственно передвигаться по городу, что позволило установить связь с несколькими командирами, находившимися в Минске в таком же положении, что и он, в том числе и с полковником Ничипоровичем. К этому времени Ничипорович уже имел связь с Иваном Роговым (ВСПД), сам стоял во главе небольшой группы из числа военнослужащих и готовил ее к выводу в лес. Такая же небольшая группа военнослужащих в скором времени объединилась и вокруг Бориса Бывалого[12].

В Руденский район они перебрались для установления связей с партизанами, о наличии которых в этих краях им стало известно.  Более месяца прожили Ничипорович с Бывалым в Вороничах, но связи с партизанами установить не могли – население, вероятно, не доверяло им. Отчаявшись, Борис Бывалый 16 ноября вернулся в Минск – по его словам, для налаживания контакта с группой Воронянского[13]. Ничипорович остался в Вороничах.

Слухи о необычном конюхе (в колхозе он работал конюхом), все же дошли до Покровского. Произошло это в некоторой степени случайно. Как сообщает Борис Бывалый, начальник штаба отряда Покровского лейтенант Денисевич в эти дни навещал в Вороничах родственников, познакомился с полковником и свел его с Покровским[14]. Узнав о проживающих в Вороничах старших командирах Красной Армии, тот установил с Ничипоровичем связь и, по некоторым данным, в течение месяца вел с ним переговоры об условиях присоединения его группы (и группы Бывалого) к отряду[15].

Получив известие о контактах Ничипоровича с Покровским, Борис Бывалый начал готовить людей к выходу в лес. Вскоре к нему присоединился и Ничипорович[16]. Первая попытка, однако, оказалась неудачной. Из Минска вышли 13 декабря двумя группами. Одна из групп заблудилась в ночном лесу и вернулась в Минск. Вторая, во главе с Бывалым, вышла на условленное место, но не дождалась связного от Покровского – посланный для этой цели лейтенант Денисевич попал в засаду и был в ней убит. Бывалый вернулся в город, а Ничипорович снова ушел в Вороничи для того, чтобы убедить Покровского прислать проводника прямо в Минск[17].

В процессе переговоров с Покровским полковник Ничипорович говорил о якобы имеющемся у него значительном количестве самого разнообразного вооружения: ручных и станковых пулеметах, патронах к ним, упоминал даже о нескольких танках, стоящих в полной готовности в районе Красного Урочища, а также обещал вывести из Минска неограниченное количество бойцов и командиров Красной Армии, желающих драться с врагом.

Покровский с недоверием отнесся к его рассказам и, видя такое настроение, Ничипорович стал просить принять в отряд хотя бы его лично.  24 декабря 1941 года он прибыл в лагерь Покровского, из обещанного вооружения, конечно, ничего не было доставлено, да и сам Ничипорович, по утверждению Покровского, явился в отряд даже без личного оружия. Тем не менее, тот предложил ему должность начальника штаба (вместо погибшего Денисевича) и Ничипорович принял это назначение[18].

В конце декабря Бывалый сумел переправить к Покровскому 18 человек из числа находившихся в Минске членов их с Ничипоровичем групп. Через подпольщицу Ядвигу Глушковскую, работавшую на радиозаводе переводчицей, в городской управе удалось выписать разрешение на выезд из города (якобы в лес за дровами) и путевку на автомашину Отъехав по шоссе Минск – Слуцк километров 30, машину бросили и ушли к Покровскому[19] – вмесите с Глушковской и водителем автомобиля. 

Произошло это в самом конце месяца, а уже 1 января 1942 на общем партийном собрании, проведенном у ночного костра, было принято решение объединить дислоцировавшиеся рядом отряды Покровского и Сергеева, а также группы Ничипоровича – Бывалого в один отряд. По предложению Покровского Ничипорович был избран командиром отряда, Покровский – комиссаром, Сергеев – начальником штаба (другие источники говорят, что Сергееву досталась должность начальника 3-го отдела, ведущего работу НКВД, а начальником штаба был назначен кто-то из военных, пришедших с Ничипоровичем). Борис Бывалый был избран секретарем партбюро[20]. 

По словам Бывалого, «… название отряду дали не сразу, на первом собрании этот вопрос даже не стоял. А потом уже Ничипорович предложил руководству назвать его 208-м Красным партизанским отрядом. [Чуть позже] прибавилось имя вождя, имя Сталина. Почему 208? Потому, что он хотел как-то сохранить хотя бы название своей мотострелковой дивизии. Он командовал 208 мотострелковой дивизией. Так как разницы не было как его называть, 208 или 802, так и было принято, так и обнародовано в приказах»[21].

Чуть позже из Минска в отряд прибыли еще два героя нашего повествования – майор Рябышев и младший лейтенант Кабушкин. История их появления в городе в общих чертах повторяет эпопею Ничипоровича и Бывалого.

3-й Кубано-казачий полк 6-й кавалерийской дивизии, начальником штаба которого служил майор Иван Захарович Рябышев, был разгромлен рано утром 28 июня все там же под Волковысском. С небольшой группой бойцов Рябышев пошел на восток, пытаясь догнать фронт. Сделать это удалось только в августе месяце уже под Смоленском, но две попытки перейти линию фронта оказались неудачными. В сентябре Рябышев, потеряв всех своих товарищей, ушел назад к Минску, где проживали родители его супруги.  В город он прибыл уже в октябре месяце. От знакомых он узнал, что его жена, Рябышева Любовь Александровна, с трехлетним сыном пешком пришла в Минск из Ломжи, где стоял до начала войны полк Рябышева. Через Минских подпольщиков (через ВСПД) Рябышев получил поддельный паспорт на имя Гармазинского Сергея Георгиевича, в паспорте был указан непризывной возраст. Это дало ему возможность стать на учет на бирже труда и прописаться в бараках по Студенческой улице[22]. 

Через биржу он получил работу подсобного рабочего в ремонтно-строительной конторе жилищного отдела Минской городской управы, работал на строительстве гаража у здания Гебитскомиссариата (университетский городок)[23]. Позднее ему удалось познакомиться с уполномоченным Минского подпольного горкома партии старшим лейтенантом Анатолием Соколовым, впоследствии командиром отряда «Мститель» в бригаде Воронянского. В ноябре 1941 года минские подпольщики связали его с отрядом Покровского, однако ни к Дяде Васе, ни в 208-й отряд в декабре уйти он не смог: Воронянский своих людей выведет из города лишь в феврале 1942 года, а посланный для связи в Минск от Покровского начальник штаба его отряда, как мы уже говорили выше, попал в засаду и был убит полицейским[24].

Еще во время своего пребывания в Минске, ранней осенью 1941 года Борис Бывалый познакомился с одним подпольщиком из числа скрывавшихся в городе военных – «неким Жаном». Как потом выяснилось, этим именем представлялся младший лейтенант Иван Кабушкин. Кабушкин к моменту призыва в РККА был шофером, в армии служил в танковых войсках, воевал на финской (согласно Павлову – воентехником разведдивизиона 86 дивизии[25]).  Главное Управление Кадров МО СССР в январе 1960 года на запрос Партархива при ЦК КПБ сообщало, что накануне войны младший лейтенант Кабушкин служил в должности помощника начальника 31 полевого автохлебозавода 86 стрелковой дивизии[26], об этом же, ссылаясь на личные беседы с ним, говорит и майор Рябышев[27].

Кабушкин, вероятно, чуть раньше осел в городе, по крайней мере Бывалый говорит, что к моменту их знакомства Жан уже стоял во главе небольшой группы из числа военнослужащих и имел связи с городскими подпольщиками. Группа Кабушкина специализировалась на проведении мелких диверсий в городе. Кроме того, за городом, на дорогах Минск – Логойск и Минск – Столбцы она устроила несколько засад на немецкие автомашины. Нанесенный врагу урон не был значительным (Кабушкин говорит о 7 сожженных автомобилях и уничтожении 9 человек командного состава и 7 рядовых[28]), однако такая активность сделала Жана довольно популярной фигурой в среде Минских подпольщиков.

Вероятно, в это же время Иван Кабушкин знакомится и с Роговым. В адресованной Минскому обкому и ЦК КП(б)Б объяснительной записке, составленной 13 декабря 1942 года, Жан пишет, что по поручениям Рогова он занимался диверсиями в городе и уничтожал вражескую агентуру. Наряду с этим Кабушкин пытался установить связь с окрестными партизанскими отрядами, для поиска которых он время от времени высылал в разных направлениях от Минска людей из своей группы – в общей сложности было послано 11 человек[29]. Именно Жан отрекомендовал Бывалого Исаю Казинцу, Константину Григорьеву и Георгию Семенову[30], которые из числа бывших работников треста “Главнефть” создали одну из первых подпольных организаций в Минске и, вероятно, руководству Военного Совета.

Выше мы упоминали, что накануне Нового года Бывалый побывал в Минске – он организовывал отправление группы военнослужащих и узников гетто в отряд к Покровскому. Однако, ни Рябышев, ни Кабушкин в эту группу не были включены. Лишь 19 января 1942 гола Борис Бывалый вывел майора Рябышева из города вместе с очередной группой подпольщиков[31]. 

Как оказалось, в 1925 году Рябышев служил в одной части с Ничипоровичем – взводными командирами в расквартированной в Минске дивизии[32]. В отряде Ничипоровича – Покровского, однако, Иван Рябышев не сразу получил оружие и должность. Спустя несколько часов после своего прибытия, он получил приказ от Ничипоровича переправить в Минск (на лечение к минским врачам) раненого в этот день лейтенанта Грачева. Рябышев ночью привез его в город и поселил в доме двоюродного брата своей жены, а через несколько дней его родственники прописали Грачева под чужой фамилией (на случай проверки документов) в своем доме[33].  После выполнения этого не простого задания Рябышев был назначен помощником начальника штаба отряда по разведке. Уже в этой должности он еще несколько раз посетил Минск: доставлял в город продукты для проживавших там семей партизан, а также переправил в отряд рацию и питание к ней[34]. 

В феврале месяце к отряду присоединился и Иван Кабушкин. Обострение обстановки вокруг его конспиративной квартиры – проведенный в его отсутствие обыск и последовавшее вскоре после этого покушение (на улице в Кабушкина стрелял неизвестный) – вынудило Жана отпроситься у комитета и уехать в этот отряд[35]. Как сообщает Я. С. Павлов, ссылаясь на протокол допроса Ничипоровича органами СМЕРШ в середине 1943 года, произошло это случайно – Кабушкин «пристал» к возвращавшейся с задания разведке 208 отряда и прибыл с нею в лагерь. Проверяли Кабушкина через его сослуживца по 86 дивизии – бывшего комиссара одного из полков, который лично младшего лейтенанта не вспомнил, но подтвердил достоверность его ответов на вопросы относительно довоенного положения дел в этой дивизии[36].

Первоначально Кабушкин был зачислен рядовым в первую роту, а позже переведен в разведвзвод, сначала тоже рядовым бойцом, но уже к концу февраля он занял должность заместителя начальника разведки – у майора Рябышева[37]. По свидетельству последнего Кабушкин вел в отряде агентурную разведку, в основном, по городу Минску.  Войсковая разведка и охрана лагеря оставались за Рябышевым. Навестив однажды по просьбе Рябышева в Минске его жену, Кабушкин затем часто использовал дом ее родителей в качестве пристанища в городе – из предосторожности, правда. спать ложился во дворе, где тесть Рябышева Ломако Александр Михайлович стелил ему на верстаке[38]. 

Боевая мощь объединенного отряда в значительной степени возросла. Согласно донесению, отправленному Покровским в августе 1942 года за линию фронта в ЦК КП(б)Б, к началу 1942 года численность его отряда достигала 80 человек при 4 станковых и 8 ручных пулеметах. Соседствующий с ним отряд Сергеева насчитывал в своем составе 69 бойцов и имел на вооружении 2 «максима», 1 станковый пулемет ДС и 18 ручных пулеметов. Объединенный 208-й отряд имени Сталина к концу зимы насчитывал в своем составе уже более 500 человек[39].

Имеющиеся в Журнале боевых действий записи позволяют сделать вывод о значительном росте активности объединенного отряда. В январе – марте 1942 года отряд разгромил немецкую комендатуру в местечке Нитва Руденского района, вел наступательный бой на деревню Развал Кличевского района. 5 – 7 марта в лесах возле деревни Клинок отряд вел бой в окружении с превосходящими силами противника и сумел вырваться из кольца без серьезных для себя последствий. В это же время проводится ряд не таких масштабных, но весьма дерзких операций. Боевая группа отряда, переодевшись в форму немецких солдат, осуществила, по меньшей мере, два налета на полицейские гарнизоны – 19 февраля в Пуховичах и 29 марта в местечке Гродзянка Осиповичского района[40]. Краткое описание последней операции приводит в «Белорусской военной газете» от 19.08.2015 г. Николай Смирнов:

«Утром 29 марта на четырех санях в Гродзянку въехало 14 партизан, экипированных в форму полицейских. Возглавлял их майор И. З. Рябышев в мундире германского офицера. Его сопровождала партизанка Ядвига Глушковская, выступавшая в роли переводчицы. На полном серьезе, приняв гостей за высокое немецкое начальство, начальник полиции и староста всячески старались их ублажить, одновременно докладывая о своих мнимых и действительных кровавых заслугах в борьбе с партизанами…»[41].  В результате этой операции полиция Гродзянки была «разоружена, арестована и расстреляна»[42].

Глава 7. Николай Дербан

 

История отряда Николая Дербана своим началом также уходит к первой военной осени. В сентябре 1941 года несколько командиров Красной Армии, осевших в качестве приписников в деревнях на границе Березинского и Борисовского районов, созвали нелегальное собрание окруженцев из близлежащих населенных пунктов. Собрание было проведено в школе деревни Новая Князевка Березинского района. Об инициаторах этого начинания мы знаем немного, повествующий о нем архивный документ не сохранил даже имен этих людей – известно лишь, что это были капитан и старший лейтенант. Оба они спустя некоторое время были арестованы по доносу местного председателя колхоза и расстреляны[43]. Тем не менее, достигнутые на собрании договоренности сыграли свою роль – работу по организации пассивных приписников образца осени 1941 года в партизанские группы продолжил Дербан Николай Леонтьевич, уроженец деревни Локоть Борисовского района. Накануне войны он служил инструктором по партучету Белостокского укрепрайона, имел звание техника – интенданта 1-го ранга[44], что соответствовало армейскому званию старшего лейтенанта. Из Белостокского котла Дербан сумел добраться до родной деревни, где и провел зиму.

Ему, вероятно, удалось сагитировать нескольких бойцов-окруженцев, из числа которых к весне 1942 года сложилось несколько готовых к выходу в лес групп. В это же время Дербан связался с начальником полиции местечка Березино бывшим политруком (по другим данным – старшиной-артиллеристом) Леонидом Шунейко и бургомистром Мощаницкой волости Евгением Ермолкевичем, которые готовили в Березинском районе вооруженное восстание против немцев[45]. К сожалению, нам не много известно об участниках этого заговора. Судя по всему, они имели лишь косвенное отношение к коммунистическому подполью. Некоторые белорусские исследователи склоняются к той точке зрения, что Шунейко и Ермолкевич были представителями редкого для Восточной Беларуси некоммунистического (даже националистического) патриотического движения[46]. Вследствие этого их группа длительное время не признавалась в качестве подпольной антифашистской организации. Лишь в 1964 году, после обращения бывших партизан Березинского района к первому секретарю ЦК КП(б)Б К. Т. Мазурову с письмом, в котором довольно подробно рассказывалось о деятельности этой группы, заговорили о восстановлении доброго имени ее участников.

Сделать это было не просто, так как все руководители Березинского подполья занимали довольно значительные должности в коллаборационистских структурах районной власти:

Шунейко Леонид Бернардович – начальник районной полиции Березино; Гансовская Елизавета Ефимовна – переводчица в немецкой комендатуре; Ермалкевич Евгений – староста Мощанской волости Березинского района; Глинский Федор Федорович – редактор Березинской районной газеты; Пекарь Альберт Герасимович – помощник начальника Мощанской волости[47]. Большинство рядовых его участников служили в местной полиции.

На своих должностях они оказались в силу различных обстоятельств и по собственной инициативе. Вот что пишет о мотивации самого Шунейко исследовавший тему еще в советские времена Василий Зеленский: “По званию … старшина. Артиллерист. Служил под Львовом, попал в плен, бежал, добрался до Минска, до войны там жила сестра, но дом оказался пустой. Документов нет, просидел неделю как мышь под веником. Нашлись добрые люди, посоветовали обратиться в Гебитскомиссариат… Там сказали идти в полицию. [Он] и пошел – выбирать Шунейко, не приходилось[48]”.

Пользуясь своим служебным положением, с конца 1941 до весны 1942 года Шунейко и, его товарищи оказывали помощь попадавшим под немецкие репрессии жителям Березино и окрестных деревень, включая и коммунистов, с которыми, в силу сказанного, имели мало общего. В частности, подписавшие письмо Мазурову партизаны сообщают о том, что в 1941 году группа спасла многих советских бойцов, бежавших из плена, пробиравшихся на восток окруженцев, местных коммунистов.

Шунейко лично освободил более 10 приписников, арестованных командиром отряда Мощанской полиции за связь с партизанами и под охраной отправленных в Березинскую комендатуру – ему удалось перехватить конвой и отменить отданный приказ. Чуть позже он освободил из-под ареста довоенного третьего секретаря Березинского РК Шумского Н. Д.

Елизавета Гансовская, ведая выдачей пропусков, снабжала документами людей, чье пребывание в районе было незаконным с точки зрения оккупационных властей, спасая тем самым их от преследования (в том числе обеспечила пропуском в Гомель выполнявших задание ЦК КП(б)Б коммунистов Корика и Сарвиро, а также выдала пропуск Галине Финской (Быковой), которая в 1943 году будет участвовать в покушении на Вильгельма Кубе)[49].

Весной 1942 года Шунейко принял решение о переходе к открытой борьбе с оккупантами. С этой целью подпольщики приступили к подготовке в Березино вооруженного восстания. Их план состоял в том, чтобы привлечь на свою сторону отряды полиции из волостей. Предварительно Шунейко максимальным образом укомплектовал их своими людьми[50]. Предполагалось, что накануне выступления он вызовет полицейские отряды из верных ему гарнизонов якобы для общей акции против партизан и ударит по комендатуре, жандармерии, овладеет оружием на складах и уйдет в лес[51].

Одна из проблем заключалась в том, что Березино стоит на правом, относительно бедном лесами берегу Березины. Для успешного завершения операции следовало вывести людей на левобережье Березины – оттуда открывались пути к удобным для базирования лесам так называемого “малого полесья”. Для обеспечения переправы Шунейко через бургомистра Мощаницкой волости Евгения Ермалкевича и связался с Николаем Дербаном, который как раз в этих краях создавал свой отряд. Подпольщики, вероятно, предложили ему поддержать выступление (речь шла об организации переправы через реку), но Дербан отказался от участия в восстании, посчитав его преждевременным, а свой отряд еще не готовым к серьезным боевым действиям[52].

Позже Шунейко встретился Василием Бережным, который, как и Дербан, пытался сформировать в Березинском районе отряд из числа окруженцев. (Летом 1942 года это ему удастся и в июле месяце на основе его группы будет создан партизанский отряд «Месть». В мае 1943 года Василий Бережной погибнет в бою[53]).

А пока, в отличие от Дербана, Бережной одобрил предложение Березинских подпольщиков, и даже высказался за прямое участие своей группы в восстании, но Шунейко отсоветовал – он рассчитывал справиться силами подчиненной ему полиции из районного центра и из Мощаницы, Погоста и некоторых других волостей – с их командирами он имел соответствующие договорённости. Шунейко лишь просил Бережного помочь восставшим форсировать Березину у д. Жуковец, и тот твердо обещал переправить их на другой берег[54].

Выступление было назначено на 19 апреля, подпольщики заранее отпечатали в типографии районной газеты (Федор Глинский) пятитысячный тираж листовки, рассказывающей о репрессиях оккупационных властей по отношению к гражданскому населению и призывающей народ к сопротивлению.

Восстание в Березино, однако, не состоялось: один из участников заговора предал своих товарищей и в конце марта 1942 года подполье было разгромлено. В Березино арестовали его руководство и выявленных участников из числа местной полиции, в волости также были отправлены отряды гитлеровцев для ареста тамошних полицейских; в том числе на пути из Мощаниц в Березино был арестован Евгений Ермалкевич. После непродолжительного следствия организаторы подполья (Леонид Шунейко, Елизавета Гансовская, Федор Глинский, Евгений Ермалкевич и жена Шунейко Зинаида Майорова) 23 апреля были публично повешены в Березино, остальные участники (в основном давшие согласие на участие в восстании полицейские – всего от 60 до 70 человек) были расстреляны несколькими днями позже[55]. Среди расстрелянных были и, в общем-то, непричастные к подполью жены Ермалкевича и Глинского[56].

Николай Дербан не пострадал в ходе расправы с заговорщиками – во избежание провала он покинул деревню Локоть (вблизи Мощаниц), в которой открыто проживал до этих событий, и ушел в лес.

В это время возле деревни Демешовка Борисовского района скрывалась небольшая группа (9 человек) евреев из Борисова. Ее возглавлял уроженец города, бывший инструктор райкома партии в Вилейской области Пруссак Михаил Пейсахович. К ним и ушел Дербан[57]. Остальные члены его группы, в меньшей степени связанные с событиями в Березино, несмотря на то, что были уже готовы к выходу, решили ждать, когда растает снег.

Возвращаясь к вопросу привлечения к партизанской борьбе зимовавших в немецком тылу красноармейцев, отметим следующее. К весне 1942 года немецкие власти изменили отношение к военнопленным, в достаточно большом количестве почти свободно проживавших до сих пор в деревнях. Речь идет о части военнопленных (в основном раненых и больных), отпущенных прошлой осенью из лагерей на излечение. По два–три человека они расселились по деревням под присмотром местных властей. По выздоровлении их труд использовался в колхозах, а иногда и в частных хозяйствах местного населения[58]. К зиме «вольноотпущенники» прижились на территории района (как и окруженцы-приписники) и вполне слились с местным населением: вместе с молодежью посещали вечеринки[59], женились на местных девушках. Судя по всему, вначале лишь незначительная часть этого контингента бывших красноармейцев откликнулась на агитацию Дербана и его предшественников и дала согласие на участие в их партизанской группе.

Однако в начале апреля ситуация изменилась. Началось поголовное преследование проживавших на таких льготных условиях военнопленных, полиция ловила их и направляла в Борисов для дальнейшей пересылки лагеря[60]. Эта акция не была инициативой местных (Борисовской или Березинской) комендатур, она проводилась на всей оккупированной территории Белоруссии в соответствии с принятым в марте месяце решением командования Вермахта о возврате приписанных к колхозам военнопленных обратно в лагеря[61]. Известный белорусский коллаборационист Евгений Колубович, вероятно, справедливо называл такую политику немецких властей едва ли не главной причиной, побудившей тысячи бывших окруженцев и военнопленных примкнуть к набиравшему силу партизанскому движению[62]. 

Это подвигло и остававшихся до сих пор в деревнях участников инициативных групп, организованных Дербаном в течение зимних месяцев, примкнуть к своему лидеру. 5 апреля 1942 года в лагерь Михаила Пруссака (лесной массив урочища Галайщина в четырех километрах на север от деревни Локоть[63]) пришли первые несколько человек военнопленных и окруженцев. Вместе с группой Пруссака, таким образом, в этот день здесь собралось 25 человек. Считается, что это событие послужило началом истории партизанского отряда «Большевик». Весь месяц к Дербану прибывали люди и к маю месяцу отряд насчитывал уже 60 бойцов. В основном это были бывшие военнослужащие: группа Руденко из деревень Черневка и Оздятичи (9 человек)[64], группа младшего лейтенанта Алексеева из д. Малая Ухолода, другие группы военных и одиночки, в том числе, представители местного актива. Первое время отряд не имел наименования и назывался просто «зеленовцы», «зеленовцы» Дербана[65].

Отряд базировался в Березинском районе, но к лету 1942 года сфера его деятельности постепенно смещается севернее. До августа месяца он действовал на территории Борисовского и Крупского районов – не пересекая железнодорожной и автомобильной магистралей Москва – Минск. Как и у большинства недавно сформированных отрядов, впрочем, на первых порах операции были обращены в основном против местных коллаборационистов, что выражалось в разгроме волостных управ и экономических диверсиях, направленных в первую очередь на обеспечение отряда провизией. Так, 7, 12 и 13 июня 1942 года были разгромлены соответственно Метчанская, Орешковичская и Оздятичская волостные управы Борисовского района, а 21 числа был произведен налет на полицию, сопровождавшую мобилизованных немцами лошадей из д. Тальянка (сейчас Унтальянка), Дроздино, Леоново и Метча (лошади были отняты и розданы жителям названных деревень). Из действительно боевых операций этого периода Журнал боевых действий отряда упоминает о нападении на опорный пункт службы порядка (полицейских гарнизон) в д. Велятичи, осуществленный 17 июня 1942 года. Согласно документу, в этот день отряд вел 9-часовой бой с окруженными в здании Велятичской школы полицейскими, которых насчитывалось 80 человек, 12 из них было убито и более 30 человек ранено. Собственных потерь отряд не имел – в операции был легко ранен всего лишь один боец[66].

Даже с учетом явно завышенного количества противостоящих партизанам полицейских сил (на начало апреля Велятичский гарнизон насчитывал 37 человек полицейских[67]), этот бой был одним из первых в районе, направленных на разгром полицейского гарнизона.

С появлением в северных районах Борисовской зоны группы Градова («Местные», Ваупшасов) из 4-го управления НКВД, в отряд к Дербану пришел его представитель лейтенант госбезопасности Мельников. Он созвал представителей всех отрядов, действовавших в это время южнее железнодорожной и шоссейной магистралей, и «дал всем названия» (так упрощенно партизаны Дербана понимали регистрацию отрядов в Москве, постановку их на учет). Отряд Дербана получил название «Большевик». К этому времени он насчитывал в своем составе 297 человек и представлял собой довольно боеспособную единицу[68]. Тогда же, точно таким образом, появились отряды «Разгром» Ивана Сацункевича и «Белорусь» Николая Покровского[69].

Глава 8. Бригада «Старик».

 

После объединения отрядов Покровского и Сергеева («Лихого») под началом Ничипоровича в образовавшемся формировании произошли весьма значительные количественные и качественные изменения, породившие конфликт в его руководстве. Став во главе объединенного отряда, полковник Ничипорович начал создавать его по образцу и подобию воинской части, подчиняя при этом действовавшие по соседству группы и отряды в качестве взводов и рот, сведенных позднее в батальоны (в 1943 году отряд и будет реорганизован в партизанский полк четырехбатальонного состава[70]). 

Как сообщал в своем отчете побывавший в 208-м отряде имени Сталина уполномоченный ЦК КП(б)Б Кардович, к осени 1942 года в «хозяйстве» Ничипоровича и вовсе сложилась практика разделения отрядов на «военные» и «гражданские». Военные отряды преимущественно состояли из военнообязанных, во главе их ставились военные командиры, им отдавалось предпочтение при распределении дефицитных вооружения и боеприпасов. Гражданские отряды формировались в основном из гражданского населения, снабжались они по остаточному принципу[71].

М. Сарычев, еще один уполномоченный ЦК, в июле 1942 года вылетавший в отряд Ничипоровича для вручения наград, также обращал внимание Пономаренко на отсутствие в нем всякой работы по организации партизанских отрядов из числа местного населения. В своем отчете он обращает внимание на тот факт, что «военные» партизанские отряды имеют дело с населением только тогда, когда им требуются продукты. В качестве примера Сарычев упоминает, как во время тяжелых боев, которые Ничипорович вел в условиях вражеской блокады, тот категорически отказал местному населению в просьбе дать им оружие и командиров и запретил пускать гражданских в отряд[72].

При назначении командиров рот или даже взводов полковник Ничипорович почти всегда отдавал предпочтение кадровым военным. Местные партизаны, стоявшие у истоков создания отряда, не вполне вписывались в создаваемую им структуру, их все чаще стали обходить при назначении на должности. Естественно, это не могло не привести к кризису во взаимоотношениях полковника Ничипоровича с Покровским и той частью бойцов отряда, которая еще в середине осени 1941 года вышла с ним в леса.

Сам Покровский, имел воинское звание старшего политрука, Сергеев – младшего лейтенанта госбезопасности, что соответствовало армейскому званию капитана. Как бывшие организаторы отрядов, ставших ядром 208-го партизанского отряда имени Сталина, они заняли в нем высокие должности (комиссара и начальника особого отдела, соответственно). А у Ничипоровича рядовыми бойцами служили батальонные комиссары (например, Бывалый) и капитаны с майорами (майор Рябышев; правда, в феврале он возглавил разведку.)

Вскоре бывший командир отряда Сергеев («Лихой») посчитал себя фактически отстраненным от участия в руководстве отрядом. К весне ситуация настолько обострилась, что 1 марта во главе группы автоматчиков из 8 человек он покинул отряд и двинулся к линии фронта, имея целью ее перейти[73] – формально для установления связи с фронтовыми частями. (Дальнейшая судьба Сергеева и его группы осталась неизвестной, по всей вероятности, эта группа полностью погибла, так как сведений о ее существовании в отряд Ничипоровича не поступало даже после того, как в мае 1942 года была налажена устойчивая двухсторонняя связь с «Большой землей»)[74].

Сразу после ухода Сергеева у командира испортились отношения и с комиссаром отряда Покровским. В качестве основной причины произошедшего полковник Ничипорович называл полное моральное разложение Покровского. Прибывшему в июле 1942 года к нему в отряд для вручения наград уполномоченному ЦК КП(б)Б Сарычеву он сообщил о ежедневных пьянках, устраиваемых комиссаром с группой близких ему командиров, о сожительстве с женщинами, которых тот менял едва ли не каждый месяц. По словам Ничипоровича, Покровского даже хотели судить в отряде, но тот взял часть людей, и ушел с ними обратно в Руденский район[75]. 

Понятно, что Николай Покровский причину произошедшего выносит за рамки морально-бытовых отношений с сослуживцами и женщинами. Еще в августе 1941 года он получил достоверные сведения о гибели жены – во время эвакуации под Бобруйском при бомбежке моста. В марте 1942 г. он официально сошелся с девушкой из своего отряда[76], что в сложившихся условиях вряд ли можно было считать слишком большим прегрешением

Причину конфликта Покровский видит в чрезмерной амбициозности полковника. «Борьба в тылу – бесперспективна, если бы я был в армии, я был бы уже генерал-лейтенантом», - так говорил Ничипорович командиру одного из соседствующих с ним партизанских отрядов. Как писал Покровский Пантелеймону Пономаренко, Ничипорович рвался за линию фронта, а он (Покровский) этот порыв сдерживал[77].

Яков Павлов в упомянутой выше статье цитирует слова Покровского, сказанные им в Москве на следствии (по делу Ничипоровича): «Ничипорович – неплохой командир, волевой, решительный. Но, наряду с этим, он является большим властолюбцем, стремившемся только к чинам и заслугам … Ничипорович … полностью игнорировал меня как командира, группируя вокруг себя бывших военнослужащих и, в конце концов, поставил вопрос на общем собрании партизан – или он в отряде главный, или я»[78].

Близко знакомый с ним Борис Бывалый характеризует Ничипоровича как волевого, решительного командира, безусловного патриота и, вместе с тем, указывает на чрезмерную жестокость полковника по отношению к подчиненным – за незначительную провинность «… он был готов его буквально смять и выбросить … такой характер был …, несколько с налетом самодурства … Если человек ему не нравился, то можно быть спокойным, Ничипорович найдет время и место для того, чтобы от него избавиться. Так ему многие товарищи не понравились, и он нашел возможность заменить этих людей, отделаться от этих людей»[79].

Эти черты характера полковника Ничипоровича вполне подтверждаются фактами. Покровский утверждает, что «… в марте 1942 г. он хотел бросить под деревней Маковьем 66 человек, в числе их женщины, евреи, обмороженные и тяжело раненые. Я категорически возражал и, пользуясь правами комиссара, запретил это делать. После этого случая началось полное игнорирование меня как комиссара отряда»[80].

К середине весны кризис в значительной степени обострился. В апреле 1942 года в действовавший под общим руководством Ничипоровича отряд Ливинцева рядовым бойцом был принят бригадный комиссар (генерал-майор) Яковлев.  Ничипорович немедленно забрал его к себе[81].  Учитывая, что должность комиссара отряда все еще оставалась за Покровским, разрыв стал неизбежным.

«В связи с тем, что за последнее время в 208 красном партизанском отряде создалась обстановка, при которой командир отряда полковник Ничипорович и остальная группа командного состава систематически принижала роль комиссара отряда и лучшей части партполитработников, игнорировали и в отдельных случаях притесняли старых партизан бывших отрядов тт. Покровского и Сергеева, которые явились основным ядром отряда, работать и вести борьбу в таких условиях стало невозможно.

Основываясь на принципе абсолютной добровольности группы партизан, пожелавшей следовать за мной, я решил выйти из 208-го партизанского отряда и продолжать борьбу с ненавистными немецко-фашистскими захватчиками в составе отдельного отряда» – так сформулировал причину разрыва Николай Покровский в Приказе № 1 «О выходе из 208-го партизанского отряда»[82]. Разделение отрядов состоялось 23 апреля 1942 года. Его постарались провести при максимальном соблюдении приличий. В этот день 208-й отряд был выстроен поротно на поляне в лесу неподалеку от деревни Дуброва. Ничипорович и Покровский сделали обход рот, довели до сведения бойцов, что между командиром и комиссаром возникли расхождения по целому ряду вопросов, поэтому они решили разделиться. Желающим присоединиться к Покровскому полковник Ничипорович предложил выйти из строя. По этой команде вышло 60 человек, которых Покровский увел за 3 километра от лагеря 208-го отряда, где и организовал свою временную базу[83].

Новый отряд получил название 85-го красного партизанского отряда имени И. В. Сталина. Комиссаром отряда, кстати, был избран ушедший вместе с Покровским батальонный комиссар Борис Бывалый. Причина, по которой Бывалый сделал выбор не в пользу Ничипоровича, возможно, заключается в том, что после ухода Покровского он вряд ли бы занял комиссарскую должность в 208–м отряде – она естественным образом доставалась старшему по званию бригадному комиссару (генерал-майору) Яковлеву. Чуть позже, 26 апреля, к отряду Покровского присоединился и майор Рябышев, у которого также испортились отношения с Ничипоровичем. Иван Титков, командир бригады имени Железняка, в своем сообщении на имя начальника штаба партизанского движения Западного фронта даже утверждал, что майор Рябышев был приговорен Ничипоровичем к расстрелу[84] – якобы за проявленную в бою трусость, повлекшую за собой гибель двух подчиненных ему разведчиков. Касаясь этого эпизода, Яков Павлов приводит выдержку из заявления Ничипоровича относительно поведения Рябышева в трехдневном (2 – 5 марта 1942 г.) Клинокском бою: имея надежную информацию о количестве полицейских в одной из деревень, тот не атаковал их, а предпочел перепроверить разведданные и отправил для этого в расположение противника двоих партизан. В результате разведчики погибли, и, хотя противник был из деревни выбит, Рябышева обвинили в нерешительности. Ничипорович отдал Рябышева под суд командирской чести, но о расстреле речи не велось: было принято решение перевести бывшего командира разведки в один из находившихся в оперативном подчинении Ничипоровича отрядов.  Рябышев не подчинился этому решению и самовольно ушел в отряд Покровского[85].

Не имея достоверной информации из другого лагеря, нам трудно судить, что же на самом деле явилось причиной разрыва. Уточнение полученных из третьих рук разведданных (на чем, по сути, и строились обвинения) в общем-то, является первейшей обязанностью начальника разведки. Учитывая его предыдущие заслуги (выполнение заданий в Минске, Гродзянская операция и др.) предъявление обвинений майору Рябышеву в трусости выглядят надуманными. Кроме того, в феврале месяце полковник Ничипорович представил Рябышева к награде – ордену Красной звезды, что вызывает некоторые сомнения в искренности его позднейших обвинений. (Николай Покровский 5 мая возобновит ходатайство о награждении Рябышева[86] и осенью 1942 года тот получит свой орден).

В 85-м партизанском отряде Покровского Иван Захарович Рябышев получил должность начальника штаба. 

После разделения отряд Ничипоровича оставался сильнейшим партизанским соединением в регионе – он насчитывал свыше 400 человек личного состава[87], а к июлю месяцу его численность достигла 700 бойцов[88]. Вскоре он отошел в Климовичские леса Могилевской области. 3 апреля 1942 года в деревне Усокино Ничипорович собрал совещание командного состава действующих здесь отрядов (128-й Свистунова, 277-й Кличесвский, 620-й Сырцова, 752-й Ливенцова и 760-й Колбнева), на котором было принято решение объединить их под оперативным руководством 208‑го отряда – это означало, что командование и штаб Ничипоровича взяли на себя функции руководства партизанским соединением. Первоначально это решение было оформлено лишь приказом Ничипоровича, чуть позже, в июле месяце Военный Совет Западного фронта подтвердил его полномочия. И, наконец, 2 сентября 1942‑го года Пантелеймон Пономаренко утвердил произошедшее и преобразовал созданную Ничипоровичем структуру в Кличевский оперативный центр – под его управлением[89].

85-й отряд вскоре после своего выхода из подчинения Ничипоровича тоже покинул Руденские леса и вплоть до августа месяца 1942 года действовал на территории Березинского и Смолевичского районов. 15 июня отряд вошел в оперативное подчинение старшему лейтенанту ГБ Градову – командиру спецгруппы 4-го отдела НКВД «Местные» Станиславу Ваупшасову. В это же, вероятно, время Покровский познакомился с Николаем Дербаном. 17 июня Градов по своей рации поставил на учет в Москве оба эти отряда, при этом 85-й отряд был переименован в «Белорусь», а отряду Николая Дербана, как мы уже отмечали, дали название «Большевик»[90].

А вскоре после этого Покровский принял довольно неожиданное решение на вывод отряда за линию фронта и 3 августа выступил к Суражским воротам. В пути следования Покровский встретился с Николаем Дербаном, отряд которого в это время дислоцировался в районе озера Песочное[91] (граница между Борисовским и Березинским районами).

4 – 5 августа противник с трех направлений начал продвижение к местам его расположения. С север-востока, от Новоселок и Черневки на Черневичи наступали 2 подразделения французов (вероятнее всего – две роты из 1-го батальона Легиона французских добровольцев, подчиненного 286-й охранной дивизии^[92]). С юго-востока, со стороны Березино в район озера Песочное двигался Погостский карательный отряд.  В это же время со стороны деревни Клинника появились литовцы, которые заняли деревню Стриево. И хотя комиссар Дербана Руденко и начальник особого отдела Дзамашвили, беседовавшие осенью 1942 года в БШПД, значительно завышали противостоявшие тогда их отряду силы (более 500 французов и 1000 полицейских и немцев из Погоста, не считая литовцев), ситуация и на деле складывалась, вероятнее всего, не в пользу партизан.

Не ввязываясь в бои, Дербан решил отступать дальше на юг – к д. Короб Червенского района. В этот момент на пути к линии фронта к Песочному и подошел отряд «Белорусь». Детально ознакомившись с обстановкой, Покровский предложил Дербану вместе выходить за линию фронта. Тот склонялся согласиться с Покровским, и готов был вывести отряд в советский тыл – отдохнуть, довооружиться и получить руководящие установки относительно дальнейшей деятельности, однако весь его штаб выступил против: комиссар Руденко, начальник штаба Дроздовский, секретарь партбюро Прусак. Судя по всему, сначала было принято компромиссное решение – отступить севернее железной дороги – в район Бабьего Леса (Смолевичский район), но уже вовремя этого перехода Дербан с Покровским и его комиссаром Бывалым приняли окончательное решение вести отряды за линию фронта.

Это решение привело к расколу. Начальник штаба отряда Дроздовский, узнав о решении, стал категорически возражать, его поддерживала часть бойцов, главным образом, из числа местного населения. В ночь с 14 на 15 августа в момент перехода через железную дорогу Москва – Минск Дроздовский, находившийся во главе тылового охранения, «отстал» от общей колонны и с двумя взводами (66 человек) направился в деревню Стриево. К нему стали стекаться отдельные оторвавшиеся от отряда партизаны и вскоре под его началом собралось до 130 бойцов.

Дербан посылал связных к Дроздовскому с приказом, чтобы он и вся отставшая группа двигался к месту дислокации основных сил, однако тот не подчинился. Позднее Дроздовский зарегистрировал у Сацункевича (член Минского Обкома КП(б)Б и комиссар отряда «Разгром») свою группу в качестве самостоятельного отряда и получил от него (судя по всему, задним числом) разрешение не идти на соединение с Дербаном. Сацункевич же дал отряду название «Победа»[93].

На пути в советский тыл при переправе через Березину в районе деревни Броды Борисовского района, отряды «Большевик» и «Белорусь» столкнулись с немецкой разведкой. Пытаясь обойти противника болотами, они стали забирать восточнее и в районе озера Палик натолкнулись на бригаду «Старика». Василий Пыжиков запретил Покровскому и Дербану выводить свои отряды за линию фронта. Он информировал их, что является уполномоченным ЦК для объединения отрядов и предложил им влиться в его бригаду. Покровский и Дербан дали на это свое согласие[94].

Позднее партизанское руководство (в частности начальник Белорусского штаба партизанского движения Петр Калинин) будет обвинять Старика в том, что тот начал создавать партизанскую бригаду, не имея на то полномочий, насильно объединяя и подчиняя себе действующие отряды, а также группы, идущие мимо его бригады по приказанию ЦК и ЦШПД в другие районы[95].

Действительно, Василию Семеновичу Пыжикову нельзя было отказать в некотором пренебрежении к формальностям. Он вполне мог козырнуть несуществующими полномочиями, якобы полученными им от ЦК и от самого Пономаренко или ссылаться в личных беседах на знакомство с Лениным, состоявшееся в 1918 году. Вполне мог Пыжиков и насильно подчинить себе ту или иную партизанскую группу или даже отряд. Но, похоже, не в данном случае. Выход отрядов за линию фронта противоречил тактике и даже стратегии, проповедуемой самим партизанским руководством в Москве. Идущие за линию фронта отряды Минский обком к этому времени начал разворачивать, а успевших выйти в советский тыл – отправлять обратно. В таких условиях деятельность Старика, запретившего двум весьма сильным по тем временам отрядам выходить в советский тыл, носила вполне рациональный характер.

Кроме того, само появление на Палике отрядов Дербана и особенно Покровского вызывает ряд вопросов.

Как явствует из приказа Владимирова (Старика) о включении отрядов «Белорусь» и «Большевик» в состав бригады, отход этих отрядов из Рованичских лесов Червенского района произошел в момент их переподчинения от старшего лейтенанта госбезопасности Градова (Ваупшасова) командиру 208 Красного партизанского отряда имени тов. Сталина под командованием полковника Ничипоровича[96], что дает основания предположить – уж не от Ничипоровича ли уходил на север Покровский, а заодно с ним и Дербан? Если Старик в своем утверждении не ошибается, и решение о вхождении отряда Покровского в состав Климовичской группировки действительно существовало, то совершенно очевидным видится стремление Покровского подальше увести свой отряд и избежать тем самым вторичного подчинения полковнику Ничипоровичу. Зная подоплеку их апрельского конфликта и решительность, с которой Покровский его разрешил, трудно даже предположить, чтобы он согласился с таким решением. От кого исходило распоряжение о переподчинении Покровского, кстати, не вполне ясно, Василий Пыжиков говорит о нем обезличено: «… в момент переподчинения…»

Как сообщал 23 октября 1942 года в БШПД представитель действовавшей в южной части Борисовского района бригады «Разгром» Радин (Орлов), в сентябре месяце Палик посетили связные полковника Ничипоровича, которые, разыскивали партизанский отряд[97]. Вероятнее всего, речь шла об отряде «Белорусь», который Ничипорович и стремился вернуть в Кличевские леса. Впрочем, Старик не дал разрешения на вывод отряда, более того, он задержал и самих связных Ничипоровича, предложив им должности в своей бригаде[98].

Не вызывает сомнений также и тот факт, что Покровский ни при каких обстоятельствах не подчинился бы даже малейшему нажиму со стороны Пыжикова, попытайся тот учинить произвол в отношении его отряда. В конце концов, в момент своего появления на Палике Покровский стоял во главе куда более сильного партизанского образования, что на первый взгляд вполне давало ему формальное основание претендовать даже на ведущую роль в формируемой Стариком бригаде – даже без учета дружественного по отношению к Покровскому отряда Дербана. Этого, однако, не произошло. Нам ничего не известно ни о малейших попытках с его стороны оспорить лидерские позиции Старика. Отряды Покровского и Дербана вошли в состав бригады наравне с куда менее боеспособными отрядами «Старик» и Томашевича (отряд Москвина, по сути, так и не будет до конца сформирован и в полном составе вольется в отряд «Старика»).

Приказ о включении отрядов «Белорусь» и «Большевик» в состав бригады «Старик» не датирован, но, судя по всему, это произошло не ранее 25 августа 1942 года. Николай Покровский в Докладной записке Минскому обкому прямо утверждает, что его отряд (как и отряд Дербана, надо полагать) в этот день вошел в подчинение Старику[99]. Возможно, это произошло даже несколько позже, поскольку 25 августа произошел встречный бой отряда с немецкой разведкой при форсировании Березины у деревни Броды[100], следствием чего стала лишь встреча со Стариком, но, скорее всего, еще не вхождение в состав его бригады.

Сам Пыжиков говорит, что отряды «Белорусь» и «Большевик» присоединились к нему 27 августа[101]. В этой связи еще большие сомнения вызывают как фигурирующая в Кратком справочнике по истории партизанских бригад Минской области дата 20 – е августа 1942 года[102], так и утверждение комиссара партизанского отряда «Большевик» Николая Руденко о том, что в состав бригады «Старик» их отряды вошли 23 или 24 августа 1942 года[103] – то есть до столкновения с противником у деревни Броды, чего быть по логике разворачивавшихся событий просто не могло.

Так или иначе, объединение состоялось и к концу августа месяца партизанская бригада «Старик» имела в своем составе 5 отрядов и представляла собой довольно серьезную для середины 1942 года силу.

        Штаб бригады разместился на хуторе Старина в шести километрах северо-западнее озера Палик. Здесь же были построены лагеря Покровского и Дербана, отряды «Старик» (его возглавил бывший комиссар Потапенко) и Москвина располагались чуть севернее – на хуторе Смолянка.  Отряд Томашевича некоторое время оставался на западном берегу реки Березина в районе впадения в нее реки Мрай, по соседству с бригадой Лопатина (Дяди Коли). Для ведения боевых действий и хозяйственных заготовок приказом по бригаде от 31 августа Старик разделил между отрядами территорию Борисовского, Крупского и Холопеничского районов[104].

Базы Старика на Палике

В дальнейшем структура бригады, названия входивших в ее состав отрядов и ее командный состав неоднократно менялись. Первые изменения произошли уже в августе и сентябре. Сначала Старик предложил Покровскому и Ивану Рябышеву должности комиссара и начальника штаба бригады соответственно[105]. При этом, Николай Покровский назначался комиссаром бригады, сохраняя за собой и пост командира отряда «Белорусь». Впрочем, он так и не приступил толком к исполнению своих новых обязанностей. Как сообщал уже после войны бывший начальник Белорусского штаба партизанского движения Петр Калинин, Покровский «…оставил свой отряд у Пыжикова, а сам с небольшой группой вышел за линию фронта»^[106].  Оформлен этот демарш был приказом по бригаде от 11 сентября 1942 года: Старик откомандировал его за линию фронта – для разрешения ряда вопросов, связанных с жизнью и боевыми действиями бригады. Исполнять обязанности командира отряда на время отсутствия Покровского был назначен Кремко[107].  Еще несколько дней спустя Старик забрал из отряда «Белорусь» и Бориса Бывалого, назначив его на должность комиссара бригады. Как мы убедимся позже, и Бывалый и Рябышев на своих новых постах не только весьма удачно впишутся в создаваемые Стариком партизанские формирования, но и станут весьма активными сторонниками проводимой им политики.

Чуть позже были переименованы два входивших в состав бригады отряда. 15 сентября 1942 года отряд Потапенко (отряд «Старик») получил название «За Родину», а отряд Томашевича – «За Отечество»[108].

 

---

[1] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д. 660, Л.399.

[2] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 592, Л. 2 - 4.

[3] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 592, Л.8.

[4] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 592, Л. 5.

[5] Калинин П.З. Партизанская республика. Москва, 1964, с. 21.

[6] Смирнов Николай. Несгибаемый комдив // Белорусская военная газета. 19.08.2015 г. Чтобы помнили, № 154.

[7] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.34, Л. 75.

[8] НАРБ, Ф. 1346, оп. 1,  Д. 108, Л. 4.

[9] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск: 1992, с. 123.

[10] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.34, Л. 61 – 62.

[11] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д.237, Л. 16

[12] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.34, Л. 68 - 69

[13] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 110, Л. 4.

[14] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 111, Л. 35 - 36.

[15] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 7

[16] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 110, Л. 4.

[17] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 111, Л. 38.

[18] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д 660, Л. 441.

[19] Бывалый Б. Снова в строю // Сквозь огонь и смерть: сборник воспоминаний об обороне Минска – Минск, 1970, с. 66; НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 111, Л. 38 – 39.

[20] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.34, Л. 69.

[21] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 111, Л. 42 - 43.

[22] НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 120, Л. 5 – 6.

[23] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.214, Л. 117 - 121

[24] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.214, Л. 117 - 121

[25] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск: 1992, с. 129.

[26] НАРБ, Ф. 1346, оп. 1, Д. 94 Л. 2.

[27] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 120, Л. 18.

[28] НАРБ, Ф.4п, Оп. 33а, Д.78, Л. 165.

[29] НАРБ, Ф.4п, Оп. 33а, Д.78, Л.165

[30] Бывалый Б. Снова в строю // Сквозь огонь и смерть: сборник воспоминаний об обороне Минска – Минск, 1970, с. 66.

[31] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1,  Д. 120, Л. 7, Л. 11 – 12.

[32] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 120, Л. 13.

[33] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 120, Л. 15 – 17.

[34] НАРБ, Ф.1450, Оп. 8, Д.214, Л. 120 - 121.

[35] НАРБ, Ф. 1450, Оп. 2, Д. 1250, Л. 28

[36] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск, 1992, с. 129.

[37] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск, 1992, с. 129.

[38] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 120, Л. 18 – 19.

[39] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 7

[40] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 2.

[41] Смирнов Н. Несгибаемый комдив // Белорусская военная газета. 19.08.2015 г. Чтобы помнили, № 154.

[42] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 2.

[43] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 163, Л. 2 – 3.

[44] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54.

[45] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 163, Л. 541 - 542

[46] Тисецкий А. Меж двух огней. Национально ориентированное антинацистское подполье и партизаны в регионе Малого Полесья 1941-1944// [Электронный ресурс]

Код доступа http://bramaby.com/ls/blog/history/4855.html Дата доступа: 06.02.2018.

[47] Памяць. Гісторыка-дакументальныя хронікі гарадоў і раёнаў Беларусі. Бярэзінскі раён. Мінск,  2004, стар. 205.

[48] Зеленский В. В одном строю – Минск, 1980, с. 45 – 46.

[49] Памяць. Гісторыка-дакументальныя хронікі гарадоў і раёнаў Беларусі. Бярэзінскі раён. – Мінск, 2004, стар. 206 – 207.

[50] Памяць. Гісторыка-дакументальныя хронікі гарадоў і раёнаў Беларусі. Бярэзінскі раён. – Мінск, 2004, стар. стар.  207.

[51] Зеленский В.  В одном строю – Минск, 1980, стр. 59.

[52] Памяць. Гісторыка-дакументальныя хронікі гарадоў і раёнаў Беларусі. Бярэзінскі раён. – Мінск, 2004, стар.  208.

[53] Партизанские формирования Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. Июнь 1941 – июль 1944. – Мінск, 1983, с. 534.

[54] Зеленский В. В одном строю. – Мінск, 1980, стр. 60 – 61

[55] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 163, Л. 541 - 542; Памяць. Гісторыка-дакументальныя хронікі гарадоў і раёнаў Беларусі. Бярэзінскі раён. – Мінск, 2004, стар.  208 – 209.

[56] Памяць. Гісторыка-дакументальныя хронікі гарадоў і раёнаў Беларусі. Бярэзінскі раён. – Мінск,  2004, стар.  208 – 209.

[57] НАРБ, Фонд 4п, оп.33а, д.301, Л. 54.

[58] Государственный Архив Минской области (Далее: ГАМо), Ф. 1039, Оп.1, Д.52, Л. 3, Л. 9.

[59] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54.

[60] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54.

[61] Туронак Юры. Беларусь пад нямецкай акупацыяй – Мінск, 1993, с. 92.

[62] Колубович Е.Ф. Оккупация Белоруссии немецкой армией и коллаборация местного населения // Под немцами. Воспоминания, свидетельства, документы. Историко-документальный сборник. Составитель К. М. Александров – Санкт-Петербург, 2011, с. 20.

[63] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 163, Л. 3.

[64] Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь – декабрь 1942 года. Документы и материалы – Минск, 2017, с. 160.

[65] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54.

[66] НАРБ, Ф. 1405, Д. 2011, Л. 4 – 5.

[67] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 163, Л. 471.

[68] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54

[69] Ваупшасов С.А. На тревожных перекрестках. Записки чекиста – Москва, 1974, с. 273

[70] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск: 1992, с.124

[71] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д 660, Л. 188.

[72] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.638, Л.  143.

[73] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 8

[74] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д.  93, Л. 1.

[75] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.638, Л. 143.

[76] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.660, Л. 442.

[77] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.660, Л. 442.

[78] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный. // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск: 1992, с.134 – 135.

[79] НАРБ, Ф. 1346, Оп.1, Д. 111, Л. 76 – 77.

[80] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.660, Л. 442.

[81] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.660, Л. 442.

[82] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 662, Л. 1

[83] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 8

[84] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.78, Л. 144

[85] Павлов Я.С. Репрессированный, но не сломленный // Старонкі ваеннай гісторыі Беларусі. [Зборнік артыкулаў] Выпуск 1 – Мінск: 1992, с.118.

[86] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 662, Л. 8

[87] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л. 7

[88] НАРБ, Ф. 4п, Оп. 33а, Д.638, Л. 142

[89] Высшее партизанское командование Белоруссии. 1941 – 1944: Справочник – Минск, 2009, с. 179

[90] Ваупшасов С.А. На тревожных перекрестках. Записки чекиста – Москва, 1974. с. 273.

[91] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54.

[92] Бэйда О.И. Французский легион на службе Гитлеру. 1941 – 1944 гг. / О.И. Бэйда – М.: Вече, 2013, с.

[93] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 54–55.

[94] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 219, Л. 25; НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 55 (оборотная сторона.)

[95] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 219, Л 22.

[96] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д.  955, Л. 4.

[97] Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь – декабрь 1942 года. Документы и материалы – Минск, 2017, с. 148.

[98]Белорусский штаб партизанского движения. Сентябрь – декабрь 1942 года. Документы и материалы – Минск, 2017, с. 148.

[99] НАРБ, Ф 1450, Оп. 4, Д. 187, Л.6.

[100] НАРБ, Ф.1405, Оп.1, Д. 590, Л. 5

[101] НАРБ, Ф 4п, Оп. 33а, Д. 301, Л. 140

[102] НАРБ, Ф. 1450, Оп. 12, Д.33, Л.84.

[103] НАРБ, Ф. 4П, Оп. 33а, Д.301, Л. 55 (оборотная сторона.)

[104] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 955, Л. 7.

[105] НАРБ, Ф.1450, Оп. 4, Д. 219, Л 16

[106] НАРБ, Ф. 1346, Оп. 1, Д. 80, Л. 33.

[107] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 594, Л. 5.

[108] НАРБ, Ф. 1405, Оп. 1, Д. 955, Л. 14.